Это лучшая работа в мире. Всем хорошего вечера.
Была тут у нас история на Пасху, 2024. Мы тогда как раз на одном «интересном» участке стояли, в подвале разбитого дома обустроились. Настроение — сам понимаешь: весна, грязища по колено, «птички» железные в небе кружат, а в календаре — праздник, Воскресение Христово. Наш старший, Михалыч — мужик суровый, пятьдесят лет, руки как клещи, — вдруг заявляет: «Пацаны, я не допущу, чтоб мы в такой день одними сухпаями да тушенкой давились. Будем печь куличи!» Мы на него смотрим, как на контуженного. Михалыч, говорим, у нас из кухонной утвари — кастрюля с вмятиной, ведро и печка-буржуйка, которая коптит так, что через пять минут в подвале все как шахтеры. А из продуктов — мука из гуманитарки, сгущенка и три яйца, которые Саня, он же Санпин, умудрился у местных в селе выменять на банку тушенки. Причем нес их за пазухой три километра, как хрусталь, боялся чихнуть. Но Михалыч сказал — Михалыч сделал. Начали «месить». Вместо миксера — Саня с чистой саперной лопаткой. Месил так усердно, что пот градом. Михалыч над ним стоял, как шеф-повар из телевизора: «Ты, — говорит, — Санпин, не окоп копаешь, ты душу в тесто вкладывай! Нежнее работай!» Главная проблема встала: в чем печь? Формочек-то нет. Саня предложил использовать пустые банки из-под тушенки. Мы их отмыли, края загнули. Но тесто-то дрожжевое, оно ж расти должно! А дрожжи у нас были... скажем так, «боевые». Из тех, что еще с зимы в заначке валялись. Замесили, поставили у буржуйки. Через час слышим подозрительный шорох. Заглядываем — а тесто наше из кастрюли поперло, как танк на прорыв! Оно уже до пола дотянулось и к сапогам Михалыча подбирается. — Окружает! — орет Саня. — Михалыч, оно нас в кольцо берет! Короче, рассовали мы это тесто по банкам. Стали в буржуйку запихивать. А там же температуру не выставишь «180 градусов», там либо «едва теплится», либо «адское пламя». В общем, первая партия у нас получилась... ну, как бы это сказать... тактического черного цвета. Снаружи — уголь, внутри — сырая надежда. Михалыч расстроился, кабина грустная, сидит, сигаретку курит. Но мы не сдались. Соорудили над печкой что-то вроде духовки из кирпичей и старого противня. Самый прикол был с глазурью. Сахара — кот наплакал. Нашли в запасах пачку сухих сливок и сгущенку. Смешали. Но чем украшать? Посыпки-то нет. Тут Саня вспоминает, что в волонтерской посылке были фруктово-ореховые смеси. Вот этими цукатами и посыпали. Вы, кстати, знали, что цукаты это кабачки цветные в сиропе? В итоге, к утру, когда солнышко начало пробиваться сквозь заложенные мешками окна, стояли у нас на столе пять «куличей». Кривенькие, в банках из-под «Говядины тушеной», сверху — белая жижа с цукатами, зато пахли... Брат, клянусь, так ни один французский круассан не пахнет! Запах дома, запах маминых рук, запах того, что жизнь — она все равно сильнее всей этой железной суеты. Зашел к нам командир, глянул на это «производство», усмехнулся: — Ну вы, блин, кондитеры десантные. Это куличи или новые образцы дымовых шашек? А потом попробовал кусочек, зажмурился и говорит: — Мужики, это самое вкусное, что я ел за последний год. Мы их потом с пацанами на позициях делили. По маленькому кусочку каждому. Сидели, жевали этот «тушеночный кулич», смотрели на поле, и так тепло на душе стало. Как будто мы не в зоне СВО, а где-то там, в детстве, у бабушки в деревне. Смеялись потом, что Михалычу надо после дембеля открывать пекарню «Окопный калач». А Саня те банки из-под куличей так и не выкинул — сказал, на память оставит, мол, это были лучшие формы для выпечки в его жизни. Вот так и встретили. С юмором, в копоти, но с Богом в сердце. Живы будем — не помрем, брат. Главное — человеком оставаться, даже когда вместо духовки у тебя буржуйка.
Была тут у нас история на Пасху, 2024. Мы тогда как раз на одном «интересном» участке стояли, в подвале разбитого дома обустроились. Настроение — сам понимаешь: весна, грязища по колено, «птички» железные в небе кружат, а в календаре — праздник, Воскресение Христово. Наш старший, Михалыч — мужик суровый, пятьдесят лет, руки как клещи, — вдруг заявляет: «Пацаны, я не допущу, чтоб мы в такой день одними сухпаями да тушенкой давились. Будем печь куличи!» Мы на него смотрим, как на контуженного. Михалыч, говорим, у нас из кухонной утвари — кастрюля с вмятиной, ведро и печка-буржуйка, которая коптит так, что через пять минут в подвале все как шахтеры. А из продуктов — мука из гуманитарки, сгущенка и три яйца, которые Саня, он же Санпин, умудрился у местных в селе выменять на банку тушенки. Причем нес их за пазухой три километра, как хрусталь, боялся чихнуть. Но Михалыч сказал — Михалыч сделал. Начали «месить». Вместо миксера — Саня с чистой саперной лопаткой. Месил так усердно, что пот градом. Михалыч над ним стоял, как шеф-повар из телевизора: «Ты, — говорит, — Санпин, не окоп копаешь, ты душу в тесто вкладывай! Нежнее работай!» Главная проблема встала: в чем печь? Формочек-то нет. Саня предложил использовать пустые банки из-под тушенки. Мы их отмыли, края загнули. Но тесто-то дрожжевое, оно ж расти должно! А дрожжи у нас были... скажем так, «боевые». Из тех, что еще с зимы в заначке валялись. Замесили, поставили у буржуйки. Через час слышим подозрительный шорох. Заглядываем — а тесто наше из кастрюли поперло, как танк на прорыв! Оно уже до пола дотянулось и к сапогам Михалыча подбирается. — Окружает! — орет Саня. — Михалыч, оно нас в кольцо берет! Короче, рассовали мы это тесто по банкам. Стали в буржуйку запихивать. А там же температуру не выставишь «180 градусов», там либо «едва теплится», либо «адское пламя». В общем, первая партия у нас получилась... ну, как бы это сказать... тактического черного цвета. Снаружи — уголь, внутри — сырая надежда. Михалыч расстроился, кабина грустная, сидит, сигаретку курит. Но мы не сдались. Соорудили над печкой что-то вроде духовки из кирпичей и старого противня. Самый прикол был с глазурью. Сахара — кот наплакал. Нашли в запасах пачку сухих сливок и сгущенку. Смешали. Но чем украшать? Посыпки-то нет. Тут Саня вспоминает, что в волонтерской посылке были фруктово-ореховые смеси. Вот этими цукатами и посыпали. Вы, кстати, знали, что цукаты это кабачки цветные в сиропе? В итоге, к утру, когда солнышко начало пробиваться сквозь заложенные мешками окна, стояли у нас на столе пять «куличей». Кривенькие, в банках из-под «Говядины тушеной», сверху — белая жижа с цукатами, зато пахли... Брат, клянусь, так ни один французский круассан не пахнет! Запах дома, запах маминых рук, запах того, что жизнь — она все равно сильнее всей этой железной суеты. Зашел к нам командир, глянул на это «производство», усмехнулся: — Ну вы, блин, кондитеры десантные. Это куличи или новые образцы дымовых шашек? А потом попробовал кусочек, зажмурился и говорит: — Мужики, это самое вкусное, что я ел за последний год. Мы их потом с пацанами на позициях делили. По маленькому кусочку каждому. Сидели, жевали этот «тушеночный кулич», смотрели на поле, и так тепло на душе стало. Как будто мы не в зоне СВО, а где-то там, в детстве, у бабушки в деревне. Смеялись потом, что Михалычу надо после дембеля открывать пекарню «Окопный калач». А Саня те банки из-под куличей так и не выкинул — сказал, на память оставит, мол, это были лучшие формы для выпечки в его жизни. Вот так и встретили. С юмором, в копоти, но с Богом в сердце. Живы будем — не помрем, брат. Главное — человеком оставаться, даже когда вместо духовки у тебя буржуйка.